1918 года, одиннадцатого месяца, одиннадцатого числа и, как говорят, в одиннадцать часов между англо-франко-американской коалицией, с одной стороны, и Германией и ее союзниками, с другой, было подписано Версальское соглашение, зафиксировавшее поражение последних в мировой войне. Все занятия Бореля в годы войны были почти исключительно подчинены оборонным делам. Об этом свидетельствует и пробел в хронологическом списке его публикаций. Исключение составляет лишь книга по моногенным функциям — одна из самых глубоких книг Бореля, которую помог подготовить к печати по лекциям Бореля 1912—1914 гг. поправлявшийся после полученного на фронте ранения Гастон Жюлья, ставший вскоре одним из видных французских специалистов по аналитическим функциям. В 1919 г. в связи с кончиной Буссинеска в Парижском университете освободилась должность руководителя кафедры математической физики и теории вероятностей. Желание Бореля занять эту должность, в которой когда-то пребывали Ляме и Пуанкаре, было удовлетворено. Кстати, в Жюлья Борель нашел достойного преемника по заведыванию оставляемой им кафедры теории функций.
Переключение Бореля на руководство другой кафедрой было прежде всего обусловлено его педагогическими и научными интересами, связанными с теорией вероятностей, а также с многочисленными прикладными задачами вероятностного характера, которые все больше начинали его интересовать. «Как-то не верилось, — вспоминал Коллингвуд, — что Борель больше не читает в университете курсов, связанных с теорией функций. Но, когда я в начале 20-х годов имел возможность прослушать его лекции по теории вероятностей, мое разочарование сменилось чувством восхищения».
Одним из первых послевоенных мероприятий Бореля была реорганизация 1920 г. учебных программ и планов Эколь Нормаль, после чего он отказался от поста ее руководителя. Для Бореля, писал Коллингвуд, была невыносимой мысль, что в этих стенах учился его любимый Фернан и что его больше нет. Конечно, Борель сохранил любовь к школе, воспитанником которой он был и которой отдал столько сил. Поэтому он охотно принял предложение стать председателем ассоциации старых учеников (anciens eleves) Эколь Нормаль и пребывал в этой должности до конца жизни.
В том же 1920 г. Борель вместе с Пенлеве отправляется в самое длительное свое путешествие — в пятимесячную поездку по Китаю. По-видимому, одной из целей этой поездки для Пенлеве были политические тенденции, связан-ные с тогдашними намерениями Франции в Китае. Фреше, который впоследствии был слушателем рассказа Пенлеве об этом путешествии, сообщает такой эпизод. По пути поезда, в котором находились Пенлеве и Борель, происходило сражение двух воюющих китайских армий. Генералы, командовавшие этими армиями, узнав о том, кто следует в поезде, и приняв во внимание большую политическую роль и научное реноме Пенлеве, договорились о временном перемирии, чтобы дать возможность проехать ему и его спутникам.

В один из зимних дней 1914 г. Борель принес своему приемному сыну Фернану сигнальный экземпляр своей новой книги «Геометрическое введение в некоторые физические теории». Фернан был студентом Эколь Нормаль и мечтал стать физиком-теоретиком. Этому не суждено было сбыться...
Германия, втянувшая в свою орбиту мозаичную Австро-Венгрию, а затем и Оттоманскую империю, рвалась к пе-ределу мира. Известно, что в то время очень многие во Франции легкомысленно подталкивали наступление тра-гических событий. «Война — это ужасно, но без войны все-таки скучно». Эти дикие слова из времен Людовика XIV с добавлением фразы: «Уже сто лет после Наполеона мы не имеем ни одной победы в Европе» часто тогда звучали на французском языке.
В самой стране и за ее пределами народ хотел совсем другого, но ураган неумолимо приближался. Уже в июле дивизии Мольтке, растоптав Бельгию, повернули на юг, к Парижу.
Опустели аудитории Эколь Нормаль; вместе с первыми тысячами своих соотечественников ушли на войну норма-листы. Среди них был и Фернан, сам просившийся на фронт. В уже цитированной речи памяти Бореля де Бройль говорил: «В период этого великого катаклизма, мрачное воспоминание о котором сохранилось в памяти всех, кто его пережил, наш коллега по Академии принимал активное, смелое и действенное участие в огромной работе по национальной обороне. Как руководитель научных исследований Эколь Нормаль он с горечью видел, что смерть трагически опустошает ряды его учеников, которых он узнал и полюбил и которым прочил большое будущее; ему самому пришлось пережить личное горе, которое причинила ему гибель его дорогого племянника, одного из студентов Эколь Нормаль, Фернана Лебо, ставшего его приемным сыном. Но он был человеком, способным мужественно преодолеть свое горе и мужественно выполнять свои обязанности. В то время, как мадам Борель самоотверженно ухаживала за ранеными, находившимися на излечении в госпитале Эколь Нормаль, Эмиль Борель делил свое время между фронтом, где он командовал артиллерийской батареей и проявил большое мужество перед лицом опасности, и исследованиями, которые он проводил для целей национальной обороны, особенно в рамках Службы изобретений, которая была создана Полем Пен-леве и основным организатором которой он был. Он внес значительный вклад в решение важных проблем, связанных с определением местонахождения батарей по звуку выстрелов, и различных артиллерийских проблем, например корректировки стрельбы, исследования влияния ветра на полет снаряда. Решение этих проблем во многом способствовало успехам нашего оружия».
Как ни многозначительны эти слова, но к ним необходимо добавить, что после гибели Фернана Борель настаивал на отправке его самого на фронт. «Я должен драться, я буду драться», — говорил он. И хотя фактическим ко-мандиром батареи, упоминаемой де Бройлем, был не Борель, а неизвестный нам офицер, Борель находился при ней, участвовал в боевых действиях.
Как он потом вспоминал, в теоретических разработках военного времени, сослуживших добрую службу отечест-венной артиллерии, вместе с ним в тесном контакте работали Лебег, Вейсс и Коттон. Все они были активными сотрудниками группы звуковой локации, основателем которой вместе с Пенлеве являлся итальянец Вольтерра.

Чем же привлекал Бореля Валери, если не говорить о замечательном поэтическом даре последнего? Ответ на это в какой-то степени может дать статья Бореля «Поль Валери и научный метод». Она появилась в тот момент, когда творческий опыт и пришедшая за ним слава уже давно стали достоянием обоих. Вот несколько фрагментов из этой статьи: «Если бы Поль Валери родился на несколько веков раньше, он несомненно был бы одним из тех редких гениев, научные открытия которых стали такими же знаменитыми, как и их литературные и философские сочинения. Но он явился слишком поздно — в век, когда прогресс науки достиг такой степени, что новые открытия могут быть достигнуты теми, кто на них способен лишь ценой долгих и настойчивых усилий. Тот, кто не посвящает большую часть своей жизни подобным усилиям, может лишь в исключительных случаях быть открывателем в науке; но остается еще возможность радоваться новым идеям своего времени и выражать их собственным языком. Поль Валери познал эту радость, быть может, глубже, чем кто-либо из наших современников... В его эссе „Эпалинос" («Eupalinos») в лице персонажа — тень Сократа — он изображает философа, который высказывается по вопросам как науки, так и эстетики: искусство геометра состоит в том, чтобы с помощью немногих слов и символов дать достаточно адекватное изображение физических и механических явлений; искусство литератора состоит в том, чтобы с помощью нескольких слов выразить возвышенную, рафинированную идею. Если большой писатель является одновременно геометром, если он сведущ в науке, он в нескольких словах, четких как отпечаток медали, сумеет охватить и выразить существо той или иной научной теории. И он даст своему слушателю эстетическую радость, поистине несравненную, приобщая его к своему видению мира, видению художника и поэта, и в то же время ученого.
У Поля Валери можно встретить замечательные примеры его умения резюмировать существо научной теории или в нескольких словах выразить свое отношение к той или иной научной школе или научной доктрине... Но, более того, в самих художественных творениях Валери сосредоточена логика научного метода, проявляющаяся как в нюансах, так и в их композициях в целом...
Этот отрывок из статьи Бореля о Валери хотелось бы дополнить несколькими словами, относящимися к человеку, очень далекому от Валери и в то же время близкому ему по духу и творческим устремлениям. Это — замечательный американский поэт и прозаик Эдгар По. Быть может, этим будет найден и ключ к литературному вкусу Бореля — романтизм и логическое начало.
В своем произведении «Эврика», посвященном Александру Гумбольдту, По говорит: «Высшая гармония ода-ренного воображением интеллекта всегда наделена преимущественно математическим характером».
Валери восхищался поэзией По и высоко ценил сюжетные построения ряда его новелл. Литературно-философское кредо По также было весьма близко идеям Валери.

Хотя эти выборы в Академию не были благоприятными для Бореля, 1901 г. был для него счастливым в другом отношении. Как свидетельствует Фреше, Борель мечтал выбрать себе подругу жизни, воспитанную в небогатой интеллектуальной среде, которая научила бы ее понимать и ценить те же моральные качества, которые ценил и он сам. Свой идеал он нашел самым счастливым образом. В доме своего учителя и старшего коллеги Поля Аппеля Борель встретил девушку очаровавшую его своим живым умом и обаянием. Эта была старшая дочь Аппеля — Маргарита. Можно думать, что привлекательная внешность и яркий интеллект молодого профессора Эколь Нормаль привлекли также и ее внимание. Желание Бореля назвать Маргариту своей подругой жизни неожиданно натолкнулось на препятствие: оказалось, что его избраннице всего лишь 16 лет. Вскоре, однако, он решился сделать ей предложение, которое было принято.
В брачном союзе Эмиля и Маргариты Борель удивительно гармонично соединились взаимно дополняющие таланты. Маргарита Борель через некоторое время стала известна как автор ряда психологических романов, которые она издавала под псевдонимом Камилла Марбо. В течение ряда лет она была также влиятельным председателем общества литераторов. Как заметил Поль Монтель: «У их очага гармонично соединились два ума, искавшие различных радостей в мышлении и оба пользовавшиеся одним из самых ценных человеческих качеств: воображением. Видимо, их взаимное влияние друг на друга придавало ее романам и строгость в изложении психологического анализа и последовательности событий, а его научным работам — элемент фантазии и образность». Понимая условность приведенного высказывания Монтеля, есть все основания считать его в целом справедливым, если к тому же учесть несомненные литературные способности Бореля, а также то обстоятельство, что его научная публицистика носила подлинно творческий характер.
В доме четы Борель постоянно бывали выдающиеся представители разных направлений французской интеллигенции — литераторы, художники, ученые. В частности, Борель и его жена постоянно принимали у себя и проводили часть лета с историком Сейнобо, у которого они в свою очередь имели возможность видеть ведущих политических деятелей, дипломатов и журналистов.